На главную   Содержание   Следующая
 
Юрий Поляков
Зачем вы, мастера культуры?
 
МОЛЧАНИЕ КРЕМЛЯТ
Вы будете смеяться, но в многочисленных обращениях российской власти к народу, в том числе в посланиях Федеральному собранию, прозвучавших в последние годы, нет ничего об отечественной культуре. Ни слова! Про борьбу с бедностью есть, а про борьбу с духовной нищетой (не путать с 'нищими духом'!) нет. Про обуздание инфляции имеется, а про обуздание взбесившегося масскульта ни-ни! Даже про нравственность недавно заговорили, а про культуру, собственно, формирующую и поддерживающую моральные устои общества, снова забыли!
Напомню: при советской власти в отчётных партийных докладах непременно имелась (правда, поближе к концу) главка, так сказать, про культурное строительство, а значит - про духовную жизнь общества, разумеется, в тогдашних её формах. Вот и соображай: когда мы были в большей степени 'материалистической скотиной' (Гоголь) - при 'безбожной' власти или теперь, когда аббревиатура 'РПЦ' встречается в газетах почти так же часто, как КПСС в советской печати? Однако православие, как и другие вероучения, не собираются да и не должны подменять собой светскую духовность. В результате складывается ощущение, что в сегодняшней России культура отделена от государства. Почему же?
Есть причины. Во-первых, сказался тинейджерский позитивизм лаборантов-реформаторов, занесённый ими в начале 90-х на вершины власти и залежавшийся там, точно не съеденная рождественская индейка в холодильнике. Нам продолжают твердить: будет рыночная экономика - будет процветающая культура. Но ведь это же типичное 'надстроечное', вульгарно материалистическое мышление, усвоенное ещё в ВПШ или на худой конец в ВКШ. А именно оттуда большинство наших капитализаторов, которым в голову не приходит, что самоокупающаяся культура - такая же нелепость, как самоокучивающаяся картошка.
Во-вторых, не прошёл бесследно и обкомовский макиавеллизм Ельцина, ценившего в 'творцах' прежде всего готовность горячо поддерживать и одобрять очередную 'рокировочку', прилюдно жечь партбилеты устаревшего образца, бить канделябрами оппозицию и давить классово чуждую гадину. Тогда никакой государственной политики, никакого направления в духовной сфере и не требовалось, достаточно было точечной финансовой поддержки отдельных культпособников - и всё в порядке. Да и вообще, какое государственное направление в стране, вышедшей в те годы на геополитическую панель?!
Но времена изменились, началось восстановление державы, настолько странно-мучительное, что некоторые полагают, будто это всего лишь лукаво замаскированное продолжение разрушения. Но так или иначе, а духовная мотивация 'сосредоточения' страны встала на повестку дня. Глубокий мыслитель Александр Панарин заметил по этому поводу: 'Цивилизационное одиночество России в мире создаёт особо жёсткие геополитические условия, в которых выжить и сохранить себя можно только при очень высокой мобилизации духа, высокой вере и твёрдой идентичности'. Кажется, яснее не скажешь, а власть продолжает ходить вокруг да около культуры с опаской, как вокруг осиного гнезда. И понять власть можно.
О жутком идеологическом иге, царившем в советской культуре, сказано и написано (в основном деятелями, недонаграждёнными в тот период) столько, что в хорошей компании неприлично даже заводить речь о политике государства в духовной сфере. 'Снова в ГУЛАГ захотели?!' - следует мгновенный окрик, и человек, озаботившийся взаимоотношениями культуры и власти, краснеет и коричневеет буквально на глазах общественности. Не отсюда ли нежелание руководства страны ввязываться в это липкое дело? Скажешь что-нибудь, а тебя те же 'Московские новости' сразу в Ждановы и запишут. И люди, понятия не имеющие о том, кем был на самом деле Андрей Александрович и какую роль играл в советской истории, будут потом дразниться: 'Жданов, Жданов...' Ещё неизвестно, что опаснее, за что чернее 'упиарят': за обещание 'мочить террористов в сортире', за осаживание олигархов, примеряющихся к 'Моношапке', или за намерение 'построить' мастеров культуры!
А Запад, устав от временно-вынужденной любви к России, возвращается к своему традиционному восприятию, когда-то очень точно сформулированному маркизом де Кюстином: 'Всё, чем я восхищаюсь в других странах, я здесь ненавижу, потому что здесь за это расплачиваются слишком дорогой ценой'. Заметьте, при этом цена, заплаченная за революцию французами, придумавшими гильотинирование в общенациональном масштабе, остаётся за скобками. Промчались, как говорится, века, и вот уже американцы, бомбящие всё, что стоит не на коленях, сурово критикуют нас за сворачивание свободы слова. Но извините: Фила Донахью погнали с работы всего лишь за робкий антиамериканизм в телеэфире в связи с началом войны в Ираке. Зато Владимира Познера за неутомимый американизм на ОРТ никто даже пальцем ни разу не тронул.
Так что Запад такой оплошности нынешней российской власти, как вмешательство в культурные сферы, только и дожидается. Но с другой стороны, оставить всё, как есть, значит обречь на провал, может быть, последнюю реальную попытку вывести страну из исторического кризиса, ибо моральное состояние российского народа в конечном счёте всегда определяло его экономические и геостратегические успехи.

РАЗНЫЕ ДУМЫ ОБ ОДНОМ БЫЛОМ
Прежде всего нам необходимо духовное единение общества, раздербаненного приват-реформаторами, а это невозможно без сколько-нибудь солидарного взгляда на наше недавнее прошлое. Но с помощью известных информационных технологий людей заставляют глядеть на советскую цивилизацию примерно теми же глазами, которыми в 20-е годы рабфаковцы, обучаемые красными профессорами, смотрели на дореволюционную Россию. Ведь если, например, выборочно почитать Герцена, покажется, будто вся тогдашняя империя - это пыточный застенок для творческих персон и порядочных личностей: 'Да будет проклято царствование Николая во веки веков, аминь!' Однако сегодня, когда ушла политическая острота, когда опубликованы документы эпохи и объективные исторические исследования, выяснилось, что 'думы' об одном и том же 'былом' бывают разными до противоположности, и правда находится не посредине, конечно, а где-то между этими двумя крайностями. Ближе к тому или иному краю:
Полагаю, то же самое постепенно произойдёт (уже происходит) и в отношении к советской цивилизации. Прежде всего надо перестать морочить людей и, заламывая в телеэфире руки, оценивать жестокость и непримиримость революционного периода с точки зрения норм стабильной государственности. Никто же не оценивает Варфоломеевскую ночь или Гражданскую войну в Америке с точки зрения уголовных норм нынешнего Евросоюза! Надо признать (если брать сферу культуры), что такие разные по происхождению и взглядам литераторы, как Н. Гумилёв, М. Меньшиков, А. Ганин, В. Шаламов, И. Бабель, М. Кольцов и многие другие, стали жертвами одной и той же революции, но только разных её этапов, растянувшихся, как и во времена Великой французской, на десятилетия. Поэтому на Соловецком камне, установленном при Лубянке, следует честно и прямо написать: 'Сожранным революцией. Со скорбью. От потомков'. А, может быть, на месте Железного Феликса как раз и воздвигнуть горький монумент всем жертвам Смуты - и белым, и красным, и просто тем, кто волей случая угодил в жернова обновления. И затягивать с этим не следует, так как неумолимо приближается то время, когда решительно встанет вопрос о строительстве другого печального мемориала - жертвам перестройки и рыночных реформ.

Но для начала неплохо бы объявить хотя бы временный мораторий на обличение тоталитаризма. Нет, не потому что он был хорош. Он был ужасен. А потому, что при оценке той эпохи берётся в качестве 'объективной' не точка зрения дворян, крестьян или пролетариев и даже не условно-собирательное мнение народа, а позиция тех 'советских элитариев', в своём большинстве 'пламенных революционеров', которые, запустив в 20-е маховик репрессий, в конце 30-х проиграли политическую схватку с 'замечательным грузином' и отправились из просторных арбатских квартир в подвалы Лубянки. Собственно, именно точка зрения выживших и воротившихся в элиту арбатских детей была сначала робко обозначена 'шестидесятниками', а позже, в 90-е, стала почти государственной идеологией.
При этом как-то забылось, что есть и другие точки зрения. Например, у наследников профессора, выгнанного из той самой арбатской квартиры в 1918-м и сгинувшего потом в нищей эмиграции. У потомков белого офицера, поверившего советской власти и вероломно расстрелянного в Крыму Розалией Землячкой, мемориальная доска которой до сих пор висит в двух шагах от Кремля. У тамбовского крестьянина, восставшего за обещанную землю и потравленного газами. У них на кровавый крах 'комиссаров в пыльных шлемах' в 30-е имеется совершенно иной взгляд, у них иные обиды, умело вытесненные из нынешнего общественного сознания жупелом Сталина, ибо претензии исторические имеют особенность превращаться в претензии материальные:
Мало кто знает, что, пожалуй, единственный человек в России, получивший назад собственность, экспроприированную после революции, - это актёр Александр Пороховщиков: ему вернули родовое дворянское гнездо. А вот моя хорошая знакомая, потомица московских купцов, чудом сохранившая все необходимые документы, отправилась в гавриило-поповский Моссовет, чтобы заявить права на дедов дом в Немецкой слободе. Длинноволосые джинсовые демократы, ещё не остывшие от баррикадной августовской романтики, но уже успевшие занять номенклатурные кабинеты, попросту подняли её на смех: 'Да вы с ума сошли! Народ может неправильно понять реституцию!' Зато народ правильно понял и чудовищную инфляцию 92-го, сожравшую все сбережения, и чубайсовскую ваучеризацию, и жульнические залоговые аукционы:
Я заговорил об этом не потому, что верю в возможность реституции в нашей стране и считаю её необходимой. Я просто хочу напомнить легковерным: двуглавый орёл, ставший гербом нынешней России, вылупился не из белого старорежимного яйца, чудом хранившегося в народной почве семьдесят советских лет, а из революционного яйца, снесённого (да простится мне эта птицеводческая вольность!) безумным красным петухом, испепелившим в 17-м Российскую империю:
Впрочем, есть и ещё одна причина для демонизации советского периода. Только постоянное напоминание о чудовищном ГУЛАГе в какой-то степени оправдывает то насилие, какое было совершено над обществом в 90-е годы. У вас отобрали пенсии и зарплаты, ваши заводы и НИИ позакрывали, ваших детей отправили в Чечню, вас лишили социальных гарантий, а теперь вот ещё монетизировали льготы и готовят жилищную реформу: Ужас? Ужас. Но что это по сравнению с кошмарами Колымы! Ведь в лагерную пыль вас не превратили? Так что живите и радуйтесь!
Однако забывают добавить, что в системе ГУЛАГа (эти данные опубликованы) единовременно тогда томилось немногим больше, чем сегодня только в российских тюрьмах, причём политических сидело гораздо меньше, чем уголовников. Кстати, многие 'герои Октября' пострадали не за взгляды, а за хищение госсобственности и разные нэповские махинации. Когда ещё при Советской власти об этом мне рассказывал один старый мудрый писатель, я ему не верил. Теперь, понаблюдав, в каких акул превратились 'герои Августа', верю. Да и кое-что с тех пор опубликовано. Или вот ещё любопытная подробность. Промелькнула информация о том, что легендарный Григорий Котовский контролировал мукомольное производство в том регионе, где дислоцировалась его дивизия, и некоторые исследователи связывают явно заказное убийство героя в 1925 году не с политической, а с хозяйственной деятельностью. Увы, террор гораздо сложнее и многообразнее, чем милосердие:
Как известно, немало зависит от идеологической установки. Если когда-нибудь, не дай бог, президентом России станет журналистка Политковская, то вдруг выяснится, что во времена Путина мы, оказывается, жили при страшном полицейском режиме, когда тюрьмы были забиты благородными борцами за незалежность Ичкерии! Поверьте, я не идеализирую советское время, но я против того, чтобы гулагизировать эту сложнейшую, кровавую, героическую эпоху - и таким образом воспитывать в нации комплекс исторической неполноценности. Сегодня эта проблема мало кого волнует. А зря, если мыслить не избирательными сроками, а серьёзной перспективой! Черчилль говорил: 'Политик думает о следующих выборах, а государственный деятель - о следующем поколении:'

ОСВЕДОМИТЕЛЬНАЯ МУЗА
При нынешней, откровенно отрицательной оценке культурной политики Советского государства никто не осмеливается утверждать, что её вообще не было. Я сознательно оставляю в стороне такие важнейшие направления, как борьба за грамотность, развитие образовательной системы, музейного дела, библиотечной сети, театра, кинематографа, народного творчества и т.д. Но напоминаю об этом специально для тех, кто зациклился на 'философском пароходе', взорванных храмах да порушенных усадьбах, но прочно забыл про то, что в двадцатые годы, на которые пришёлся пик революционного варварства и классовой нетерпимости, культурой зачастую распоряжались 'постмодернисты' в кожаных тужурках, презиравшие традиционную Россию и всерьёз болевшие мировой революцией - тогдашней версией глобализации. Кстати, тяжёлый академизм соцреализма следует рассматривать ещё и как жёсткую реакцию на тот период, когда авангард по-кавалерийски командовал культурным процессом.
Забывают, кстати, что ещё задолго до сталинского единовластия среди деятелей культуры вошло в обычай использовать силовые структуры для скорейшего разрешения идейно-эстетических споров. Из литераторов, травивших Булгакова и сигнализировавших органам о его 'белогвардействе', многие потом стали жертвами тех же самых органов. Историю отечественной литературы ХХ века нельзя считать написанной, пока не будет опубликовано полное собрание доносов писателей друг на друга. И хотя эти материалы теперь, в общем-то, доступны, никто не торопится их обнародовать, ибо многие белые одежды окажутся запятнаны кровью, а иные парнасские бессребреники предстанут платными агентами, вдохновляемыми осведомительной музой.
Анна Ахматова с горьким знанием дела писала о том, 'из какого сора растут стихи, не ведая стыда'. Но разве талант от этого перестаёт быть талантом? Нет, конечно! Кто-то разуважает Пастернака, узнав, что он чуть не первым воспел стихами Сталина. А кто-то, наоборот, зауважает! Конечно, нынешним фанатам 'Чёрного квадрата' очень хотелось бы забыть о комиссарских художествах Казимира Малевича, представив его чистой, безукоризненной жертвой режима. Но, может, в таком случае не было бы никаких 'квадратов', а только портреты, стилизованные под ренессанс? Да и 'рёрихнутым' гражданам, конечно, неприятно вспоминать о связях своего гуру с советской внешней разведкой. Но ничего не поделаешь, талантливый человек гораздо сильнее зависит от своего времени, нежели бездарный:

СОВЕТСКОЕ НЕ ЗНАЧИТ ХУДШЕЕ
Надо наконец признать, что советская версия русской культуры, вопреки всему, а зачастую и благодаря этому 'всему', достигла огромных высот. Иначе как объяснить полные соревновательного азарта послания эмигрантки Цветаевой своим совдеповским коллегам Маяковскому, Пастернаку? Как объяснить, что тяжёлый на похвалы Бунин восхищался 'Тёркиным'? Не 'Дунин Бунин', по меткому определению Михаила Рощина, а настоящий - Иван Алексеевич. А разве вернувшаяся на родину литература русского зарубежья заслонила, поглотила то лучшее, что было написано 'под советами'? Нет, скорее - наоборот. И не надо, живописуя ужасы совка, рассказывать, что Высоцкого 'снаркотил' Брежнев. В таком случае писателя Кондратьева довёл до самоубийства Ельцин, он же придавил деревом актёра Ромашина, а поэта Рыжего повесил - страшно даже вымолвить - кто: Власть, увы, чаще любит тех, кого разлюбила Муза:
Признаем главное: кнутом и пряником, угрозами и посулами всё-таки удалось объединить творческую интеллигенцию, достаточно сильно пострадавшую от обоюдоострого меча революционной бдительности, и направить её энергию в созидательное русло, ибо страна была разрушена, а в воздухе пахло новой войной. В литературной молодости, болея, как и большинство моих ровесников, либеральным презрением к советской цивилизации, я был уверен, будто все эти производные от глагола 'созидать' - просто красивые словесные фигуры, навязанные агитпропом. Надо было самому пережить революционную ломку, новое нашествие недоучившихся всезнаек, надо было перетерпеть разрушительные и хламообразующие 90-е годы ХХ века, чтобы понять: люди, уставшие от деструкции, готовы простить власти многое за её решимость воплотить в действительность созидательный проект. Когда-то я иронизировал над 'самым яростным попутчиком' Есениным и 'большевевшим' Мандельштамом, потешался над строчками Пастернака про 'ту даль, куда вторая пятилетка протягивает тезисы души'. Теперь, хлебнув перемен, я этих поэтов понимаю, хотя 'тезисы души' - всё равно смешно:
По моему глубокому убеждению, мы, сегодняшние, вообще не имеем ни морального, ни исторического права судить советскую эпоху, ибо ломка начала девяностых была неоправданно жестока, нанесла стране непоправимый территориальный, а народу - страшный экономический, нравственный да и количественный урон. Других видимых результатов, кроме узкого слоя населения, вырвавшегося за счёт других на европейский уровень потребления, эта ломка пока не дала. Что же касается судеб деятелей культуры в наше время, то они тоже не безоблачны. Разве смерть Светланова, по-хамски выгнанного из оркестра в наше либеральное время, не трагична? Разве не чудовищна гибель в середине 90-х народного артиста Ивашова, надорвавшегося в горячем цеху, потому что ему, 'советскому кумиру', принципиально не давали ролей?!
В старорежимные годы подавляющая часть творческой интеллигенции была советской. Да, чуть ли не каждый второй был инакомыслящим. Но не надо путать инакомыслие с диссидентством. Инакомыслие - состояние духа. Диссидент - профессия, как правило, неплохо оплачиваемая, хотя временами рискованная. Наша интеллигенция, как и весь народ, была советской в том смысле, что искренне или вынужденно, восторженно или сцепив зубы разделяла советский цивилизационный проект и участвовала в его воплощении. И ничего постыдного в этом нет. Попробуйте получить в Америке кафедру или работу в театре, объявив, что вы не разделяете принципы открытого общества. Да вам не доверят даже класс с недоразвитыми неграми или роль 'кушать подано'!
Что же произошло потом? А потом советский проект, действительно во многом уже не отвечавший вызовам времени, свернули. Свернули, если помните, ради ускорения развития, ради большей духовной свободы, ради социальной справедливости. Что из этого вышло, все мы знаем. Новый проект, если он и есть, нам вот уже тринадцать лет боятся показать, словно это голова Медузы Горгоны. Увидим - обледенеем. Ясно одно: произошедшее в стране - шариковщина наоборот. Ведь, в сущности, тоже отобрали и поделили. Но в отличие от событий семидесятипятилетней давности, когда многие отобрали у немногих, теперь немногие отобрали у многих и тоже поделили. Точнее, до сих пор делят со стрельбой, взрывами, а ухваченное норовят утащить за бугор и там зарыть, как кость. Шариковы ведь не только Каутского читают, но и Джеффри Сакса:

ГРАНТОКРАТИЯ
Кризис нашей культуры заключается не столько в её материальной скудности и соответственно снижении социального статуса творческого работника, сколько в оторванности от исторических смыслов существования народа и государства. Подозреваю, власть старательно дистанцируется от культуры ещё и потому, что сама для себя эти смыслы пока не сформулировала, а если и сформулировала, то боится объявить, опасаясь в одном варианте внутреннего, в другом - внешнего возмущения.
Думаю, в 90-е годы этот потаённый смысл предполагал полное подчинение России западной парадигме с последующей утратой нашей цивилизационной самости. Иногда деталь говорит очень многое. Помнится, крутили на ТВ рекламу конкурса молодых литераторов, организованного Минкультом РФ и призванного открыть новых Пушкиных, Есениных, Шолоховых. Тут же назывались и размеры денежных премий - в долларах, конечно. Можно ли себе представить, чтобы министерство культуры, скажем, Германии искало новых Гёте и Шиллера, обещая дебютантам вознаграждение в баксах? Надеюсь, причинами нашего унизительного бездержавья в последнем десятилетии ХХ века займутся когда-нибудь не только историки:
В 90-е годы государство было откровенно благосклонно в основном к российским деятелям культуры либерально-прозападного толка или к той распространённой разновидности творческих деятелей, которые охотно признаются в самом предосудительном пороке, но придут в неописуемый ужас, если их заподозрят в любви к своему Отечеству. Достаточно проанализировать списки государственных лауреатов и орденоносцев того времени, чтобы всё стало понятно. Людей, открыто переживавших за страну, в этих списках почти нет. Кстати, брезгливое равнодушие к судьбе государства в сочетании с болезненной страстью к государственным наградам - родовая черта российского либерала.
Но если власть не имеет никакого серьёзного культурного проекта, направленного на укрепление державы, то это совсем не значит, будто процессом никто не руководит. Просто, когда этого не делает наше государство, это делают другие государства в своих интересах. Кроме того, в работу активно включаются отечественные чиновники и трудятся в поте лица на себя, а также во благо дружественных политических и эстетических кланов. Да, у нас теперь нет в культуре партократии, но зато расцвела грантократия. И ещё не известно, что хуже!
Время сломов и кризисов всегда связано с трудностями в жизни творческой интеллигенции, за исключением той её части, которая активно занята идеологической поддержкой новой власти. Так, в голодном Петрограде пробольшевистская богема по указанию Зиновьева снабжалась не только продуктами, но и кокаином, необходимым некоторым творческим персонам для вдохновения. Когда государственный самолёт, который, по справедливому замечанию Юрия Бондарева, взлетел, не зная, куда сядет, не только сбился с курса, но ещё и разгерметизировался, одним пассажирам достались кислородные маски, а другим - нет.
Своего рода 'кислородными масками' для деятелей культуры, оказавшихся в тяжких условиях, стали гранты, выделяемые как некоторыми отечественными учреждениями, так и многочисленными фондами, вроде Соросовского, обметавшими страну, словно грибы упавшее дерево. 'ЛГ' неоднократно писала о том, как в самые сложные времена для журналов 'Знамя' и 'Новый мир' нашлись гранты не только у Сороса, но и у Минкульта, а для 'Нашего современника', 'Москвы' и 'Невы' - нет. Почему одни получали, а другие нет - понятно: малейший намек на патриотичность и государственность делал человека 'грантонеполучабельным'.
В середине 90-х мы с режиссёром Розой Мороз снимали для 'Семейного канала', поглощённого впоследствии НТВ, единственное на тогдашнем телевидении поэтическое шоу 'Стихоборье'. Деньги добывали сами. В трудную минуту Роза Михайловна объявила, что знает, как поставить передачу на твёрдую материальную базу, и отправилась, наивная, за помощью к нашим доморощенным 'соросятам', возглавляемым, насколько я знаю, писателем Григорием Баклановым. Конечно же, ничего не дали. А вот если бы мы делали передачу, например, о том, как вредно в школе читать слишком много стихов и прозы, обязательно дали бы да ещё на ТЭФИ бы выдвинули! Надо сказать прямо, за редким исключением тогда материально поддерживались именно те, кто так или иначе работал на понижение традиционных ценностей и разрушение национального архетипа.

УЗНИКИ 'БУКЕРВАЛЬДА'
В результате сформировалась новая культурная номенклатура, в которую вошли частично уставшие от подполья андерграундники, отчасти остепенившиеся диссиденты, в известной мере эмигранты, наезжающие в Россию, когда соскучатся по уличной узнаваемости, но в основном, конечно, в неё набежали баловни прежнего режима, отказавшиеся от своего прошлого с простодушием кота Матроскина. Их непреходящие обиды на Советскую власть сводятся в основном к тому, что вместо обещанного Трудового Красного Знамени им к юбилею вручили всего-навсего 'весёлых ребят' - орден 'Знак Почёта'. Любопытно, но такие знаковые фигуры диссидентства и инакомыслия, как Солженицын, Зиновьев, Синявский, Бородин, Кублановский, Максимов, Мамлеев и многие другие, в эту новую элиту не вошли. Оно понятно: либеральному номенклатурщику так же непозволительно сомневаться в правильности выбранного курса, как прежнему партноменклатурщику в верности ленинского учения. А возможно, ещё непозволительнее.
Особенно эта новая номенклатура заметна в писательской среде. Достаточно проследить, как в минувшие годы формировались официальные делегации на различные культурологические конгрессы, книжные ярмарки, творческие конференции. Человек с государственно-патриотическими взглядами в этих делегациях такой же нонсенс, как на свадьбе геев - гость, желающий молодым детишек: Западные литераторы и издатели, кажется, абсолютно уверены, будто на Руси нет других писателей, кроме стабильного десантного взвода постмодернистов, полудюжины детективщиц, похожих друг на друга, как маникюрные флаконы, парочки порнографов-капрофилов и нескольких авторов, озабоченных исключительно проблемой отъезда на историческую родину: Когда была устроена встреча кабинета министров с фандорствующим Акуниным, как главным современным российским литератором, стало ясно: это не случайность, а политика, направленная на максимальное снижение нравственного авторитета и мировоззренческого воздействия литературы на российское общество. Ведь правительство встретилось не с могучей творческой личностью, влияющей своими идеями и образами на власть и мир, а просто с успешным издательским проектом.
Всё сказанное подтверждается ситуацией, сложившейся с литературными премиями. В последние тринадцать лет их вручали (даже чаще, чем при Советской власти) не за творческие успехи, а за благонамеренность. Многие получили за своевременную политическую переориентацию или одобрительное молчание. Это, кстати, чисто большевистская традиция. Так, одним из первых звание Героя Труда получил Валерий Брюсов, жёстко полемизировавший с Лениным по поводу статьи 'Партийная организация и партийная литература', а потом, в 20-м, вступивший в РКП(б) и руководивший не только Высшим литературно-художественным институтом, но и коневодством. Постперестроечные литераторы, правда, предпочли архаическому коневодству работу в комиссии по помилованию:
Жажда премий, ставших для многих единственным источником доходов, дисциплинирует авторов, кстати, похлеще
5-го управления КГБ, превращая их в своего рода узников 'Букервальда'. Писателя, которому пообещали премию, видно издали, он становится унизительно осторожен и чем-то напоминает больного гемофилией, больше всего страшащегося резких движений и всяческой остроты. Я знаю одного романиста, которого в последний момент вычеркнули из шорт-листа только за то, что накануне он неосторожно выпивал в ЦДЛ с идейно-предосудительным коллегой по литературному цеху. Для многих дорога в безвестность оказалась буквально вымощена премиями. Маканин фактически променял творчество на перманентное лауреатство. Тень лукаво посуленной 'Нобелевки' омрачила и исказила последние годы даже такого непокорного писателя, как Виктор Астафьев.
Государственная премия, как известно, долгие годы находилась в надёжных руках либеральной тусовки и только в последнее время, кажется, подаёт надежду на некоторую объективность. То, что первым литературным лауреатом обновлённой и обогащённой Госпремии стала Ахмадулина, не случайно и таит в себе глубокий смысл. Надеюсь, это своего рода дипломатическая пауза, рассчитанная на тот период, пока идут осмысление и выработка новых принципов взаимодействия власти с самым политизированным видом искусства - литературой. А Изабелла Ахатовна всегда была столь безусловно талантлива и трогательно аполитична, что её имя не способно испортить ни советскую, ни постсоветскую награду.
Негосударственные премии до сих пор жёстко разделены по политическому признаку и во многом служат системой опознавания 'свой-чужой'. Когда Чубайс, экономя на трансформаторах, вместо обезвалютевшей премии имени Аполлона Григорьева учредил пятидесятитысячную премию 'Поэт', можно было смело ставить всё своё имущество и спорить, что никогда её не получит ни Виктор Боков, ни Владимир Костров, ни Лариса Васильева, ни Константин Ваншенкин (год 60-летия Победы как-никак!). Так и случилось: её получил Александр Кушнер, что совсем даже неплохо, потому что могли дать и Рубинштейну за карточные махинации в области поэзии. Литературные проходимцы чаще всего выдают себя за литературных первопроходцев. Но если вы полагаете, что патриотические премии, контролируемые, допустим, Союзом писателей России, присуждаются по иному принципу, вы ошибаетесь. То же самое! Кстати, общечеловечески мыслящему читателю, наверное, показалось, что автор весь свой критический пафос сосредоточил на либерально-экспериментальном крыле нашей культуры. А вот и нет!

ПОДПОЛЬЕ ЗА СТЕКЛОМ
Либеральная интеллигенция препятствует оздоровлению страны тем, что в любом решительном действии власти, направленном на укрепление государственности, видит покушение на права человека, имперские амбиции и спешит наябедничать Старшему Западному Брату. Патриотический лагерь делает фактически то же самое, но жалуется он народу, который на своей шее вынес российское капиталистическое чудо и которому жаловаться, в свою очередь, уже некому. Творческие патриоты абсолютно убеждены, что за любым усилием власти могут скрываться только лукавство, мондиалистско-масонская подоплёка и тайный, враждебный стране умысел, родившийся уж, конечно, не в Кремле:
Надо признать, позорная 'козыревщина', да и многие другие 'рокировочки' дают основания для такого недоверия. Но времена объективно изменились, страна вступила в пору, которую Александр Панарин назвал 'реваншем реальности', когда воля тех, кто железной метлой загоняет людей в очередное светлое будущее, натолкнулась на естественное сопротивление жизненного уклада и нравственных норм, складывавшихся веками. Да и Запад вместо обещанного места в 'общеевропейской доме', на чём делали свой пиар приват-реформаторы, в конце концов предложил нам хорошо проветриваемый стационар за забором, но у калитки. Оно и понятно: их эксперты наверняка читали русскую народную сказку про медведя, которого зверушки пустили пожить в избушку. Так или иначе, перед нынешней властью встал выбор: или разрушительный конфликт внутри обманутого общества, или новый, компромиссный курс. 'Ага, так вам в 'Вашингтонском обкоме' и разрешили!' - возразит мне патриотический пессимист, помахав газетой 'Завтра'. Не знаю, не знаю: Даже в самые жёстко-директивные советские времена многое зависело от самостоятельности первого секретаря райкома и специфики местности:
Патриотическая интеллигенция, прежде всего гуманитарная, столкнулась сегодня примерно с той же дилеммой, что и старая интеллигенция в двадцатые годы: помогать новому режиму 'вытаскивать республику из грязи' или ждать, пока он, не справившись, рухнет, возможно, вместе со страной. Вопрос не простой. Если помогать, значит, разделить с властью ответственность за всё, что случилось в Отечестве с конца 80-х, включая 'реформачество' и нетрезвое дирижирование державой, в результате чего оказались утрачены исконные земли исторической России и резко снижено качество жизни основной части населения. Если же терпеливо ждать обвала, можно в итоге радостно отпраздновать свою победу в столице суверенного Московского княжества, посылая жаркие приветы братской Дальневосточной республике, доцветающей под японским протекторатом.
Вообще, наши нынешние патриоты напоминают мне чем-то партизанский лагерь, раскинутый на Красной площади. Своего рода глубокое подполье 'за стеклом'. И если для прогрессистской богемы художественный талант равнозначен либерально-вненациональному менталитету, то для патриотов он очень часто равен племенному православию и поиску во всём инородчества, что заканчивается обычно неприятием любого инакомыслия. А зря! Ведь это только плохие писатели делятся на русских и евреев. Хорошие писатели делятся на хороших и очень хороших.
Кроме того, этот партизанский лагерь неплохо обустроен и недурно снабжается, ибо среди 'красных директоров', красных партийных вождей и руководителей 'красного пояса' есть щедрые люди, готовые жертвовать творцам, не пошедшим в услужение к 'антинародному режиму', с которым сами жертвователи общий язык давно нашли. Но беда в том, что у негасимого патриотического писательского костра, который горит в Москве, греются всего два-три десятка литературных функционеров, чьи имена - за редким исключением - мало что говорят широкому читателю. Да ещё забредают на огонёк несколько советских классиков, несправедливо разжалованных в пенсионеры. Смешно, но эти функционеры даже гордятся тем, что 'антинародная кремлёвская власть' относится к ним, как к прижившемуся по соседству бомжатнику: не разгоняет, но и близко старается не подходить.
Надо сказать, литераторы губернской России решают ту же проблему гораздо мудрее и практичнее, нежели товарищи из центра. Они давно уже сотрудничают с местной властью, стали силой, с которой нельзя не считаться, по крайней мере, при решении культурно-образовательных вопросов. Правда, в провинции это сделать проще, ибо там писателей меньше, они на виду, да и управленческий корпус консервативнее и ближе к почве. Клинические либералы там, конечно, тоже встречаются, но в количестве, не опасном для народной жизнедеятельности, чего, к сожалению, не скажешь о столице.
Моё глубокое убеждение: патриотическая творческая интеллигенция, особенно московская, должна свернуть свой партизанский лагерь и стать легальным участником культурно-политической жизни страны, прежде всего для того, чтобы представлять интересы 'молчаливого большинства', материально и морально пострадавшего от реформ. Сегодня в информационно-духовном пространстве реальный диалог с властью ведёт только либеральная интеллигенция, болеющая в основном за тот 'золотой миллион', который сформировался в стране после приватизации. Вот пример: с кем только не встречался наш президент за шесть лет, но с лидерами патриотического движения никогда. Почему? Не комильфо. С орущими, точно на привозе, правозащитниками - комильфо. А с патриотами - не комильфо. Это искусственно созданное предубеждение необходимо преодолеть. И не ради себя, а ради дела!
Нужно добиваться равного доступа на телевидение, куда сегодня патриотически мыслящие деятели культуры если и допускаются, то в качестве хитро смонтированного наглядного пособия по черносотенству. Нужно требовать равной удалённости власти от всех направлений отечественной культуры, создания условий для честного соревнования за умы и души. Наконец, надо добиться участия традиционалистов в общественном контроле за теми государственными денежными средствами, которые расходуются на культуру. Если учесть, что на недавнее московское биеннале, которое напоминало сбывшуюся сексуальную грёзу сортирного маньяка, ухлопали два миллиона долларов, то средства эти не такие уж маленькие.
Да, это требует напряжения, ибо обжитая ненависть гораздо комфортнее компромиссных усилий, направленных на то, чтобы возобновить диалог с властью и либеральной ветвью отечественной интеллигенции, без чего невозможна выработка новой, объединяющей идеологии. Да, сидеть у партизанского костра и, утирая слёзы, петь: 'Едут-едут по Берлину наши казаки!' - спокойнее и духоподъёмнее. А можно ещё вдосталь поскрежетать зубами, когда в очередной раз на телевизионном экране возникнет повторяющийся, словно попугай, Хазанов или Жванецкий, не смешной, как 'Крокодил' 30-х годов: Но так ведь можно досидеться до того, что по Москве поедут уже совсем не наши казаки:

ИНТЕРФЕКАЛЬНОСТЬ
В давнем романе Милана Кундеры 'Невыносимая лёгкость бытия', кстати, очень популярном в России, особенно у молодёжи, есть среди прочих многочисленных ядовитостей в адрес нашего Отечества и такое место: 'Все предшествовавшие преступления русской империи совершались под прикрытием тени молчания. Депортация полумиллиона литовцев, убийство сотен тысяч поляков, уничтожение крымских татар - всё это сохранилось в памяти без фотодокументов, а следовательно, как нечто недоказуемое, что рано или поздно будет объявлено мистификацией. В противоположность тому вторжение в Чехословакию в 1968 году отснято на фото- и киноплёнку и хранится в архивах всего мира:'
Что здесь не так? Может быть, для тех, кто образовывался по учебникам, слепленным после 91-го в пароксизме глобального российского самооговора, или для того, кто изучает историю по телепередачам Сванидзе, всё и правильно. Но на самом деле мы имеем дело с откровенным пропагандистским мифом о нашей стране, весьма органично вплетённым в ткань знаменитого романа. Нелюбовь Кундеры к русским понять можно: он бежал от советских танков за границу. Кстати, в Чехословакию вошли войска и других стран Варшавского договора, в том числе восточные немцы, ведшие себя по отношению к мятежникам особенно жестоко, гораздо суровее советских солдат. Об этом тоже сохранилась масса документов, но они не нужны автору, так как мы имеем дело не с попыткой постижения истории, пусть и средствами беллетристики, а с чисто политическими оценками событий.
Но разве танки в Праге это хорошо? Да чего уж хорошего! Разве это не ошибка? Наверное, ошибка, наподобие оккупации Ирака. Правда, Саддам в НАТО не входил, а ЧССР в Варшавский блок входила. Но это так, между прочим: Важно другое: Кундере, писателю, образованному и глубокому, даже в голову не пришло, что это вторжение, возможно, - историческое возмездие. Некогда Чехословацкий корпус, сформированный из военнопленных и по-хорошему отправленный из России домой, решил, явно небескорыстно, вмешаться в чужую смуту, и в конечном счёте сдав Колчака, поспособствовал победе Советской власти, которая впоследствии не только восстановила, но и расширила империю. Кстати, русским людям тоже не нравились вооружённые чехи, врывавшиеся в города и сёла, но их об этом никто не спрашивал.
Есть и ещё один любопытный момент. Кундера до судорог душевных не любит Сталина и охотно на страницах романа повторяет совершенно нелепую западную утку о том, будто Яков Джугашвили, которого чешский писатель почему-то считает сыном Надежды Аллилуевой, покончил с собой в фашистском плену по глупо-унизительным причинам. Английские военнопленные постоянно корили сына советского диктатора за то, что он якобы неаккуратно справлял большую нужду в лагерном сортире, и Яков вместо того, чтобы освоить общечеловеческую фекальную гигиену, от обиды бросился на колючую проволоку, по которой шёл электрический ток. Далее у Кундеры следует довольно замысловатое метафизическое эссе о 'г:не' как философской категории, во многом повлиявшее на пути и формы становления российского постмодернизма.
Но привёл я этот пример не для иллюстрации интерфекальности постмодернизма, а по иным соображениям. Итак, Кундера считает Сталина злейшим врагом своего народа. Имеет право? Имеет. Была возможность отстранить тирана от власти? Была. Например, если бы удался заговор военных, реальность которого теперь, когда опубликованы материалы дела 'Клубок', сомнений не вызывает. Но кто же сдал Сталину Тухачевского? Оказывается, в 1937-м это сделал президент Чехословакии, преследуя определённые политические выгоды для своей страны. О знаменитом 'досье Бенеша' давным-давно всем известно, в том числе и Кундере. Выходит, многонациональный советский народ ещё пятнадцать лет изнывал под игом 'кремлёвского горца' по вине Чехословакии?! Как говаривал Глеб Жеглов, наказания без вины не бывает.
Конечно, осведомлённый читатель сразу заметит, что в своих контраргументах я некорректен с исторической точки зрения: замалчиваю одни факты, выпячиваю другие, иными словами, поступаю точно так же, как и Кундера. Но это я специально, чтобы показать: дурацкое дело нехитрое. Чёрный миф о любом народе строится просто: жёсткие, силовые акции или просчёты, которые бывают у любого, самого раздемократического государства, абсолютизируются и подаются в отрыве от исторического контекста. Были расстреляны по приказу Берии в Катыни польские офицеры? (А именно их, мимоходом увеличив число жертв на порядок, имеет в виду чешский прозаик.) По одной из версий, окончательно не доказанной, да! Но ведь были и, без преувеличений, десятки тысяч красноармейцев, попавших в плен после проваленной Тухачевским Варшавской операции и замученных поляками с изобретательной жестокостью. Однако для чёрного мифа о русской империи это не имеет никакого значения.
Как не имеет значения и то, что среди литовцев, высланных в Сибирь, было немало явных пособников фашистов, участвовавших, между прочим, в тотальном уничтожении евреев на территории Прибалтики. Кроме того, как-то забылось, что и сами литовцы, получив по пакту Молотова-Риббентропа Виленский край, рьяно изгоняли поляков, ещё недавно считавших эту землю своей. Да и чехи, завладев по итогам не ими выигранной войны Судетской областью, жесточайшим образом вышвырнули более миллиона веками живших там немцев. Помнил об этом Кундера, когда сочинял процитированный абзац? Конечно, помнил. Но покаяние за жестокость собственного народа в его планы не входило. У него была гораздо более важная, почётная и поощряемая задача - обличение СССР, в пору написания романа ещё не распавшегося.

Нет, разумеется, я не оправдываю депортацию целых народов, тех же крымских татар, часть которых действительно сотрудничала с немцами. Однако, например, США, на землю которых не ступала нога оккупантов, после Пёрл-Харбора, не моргнув глазом, посадили всех своих японо-американцев в концлагеря. Надо ли объяснять, что татары не только не были уничтожены, как пишет Кундера, напротив, перед ними со временем всенародно извинились, и они получили возможность вернуться на родину. Кстати, достаточно побывать в нынешнем Крыму, чтобы понять: скоро, судя по всему, они снова, как во времена Блистательной Порты, станут хозяевами полуострова. Между прочим, чехи перед судетскими немцами, насколько мне известно, так и не извинились, и уж тем более не вернули их домой: Почувствуйте, как говорится, разницу!

КРИВОНОГАЯ РОССИЯ
Зачем, спрашивается, я вдруг вспомнил про эти антироссийские мотивы знаменитого романа? А затем, что они типичны, и подобной 'чёрной мифологии' в нашем культурно-информационном пространстве сегодня пруд пруди. Когда сломали железный занавес (заодно с советской пропагандистской машиной), к нам хлынули не только долгожданные запретные шедевры западной культуры, но и пропагандистский ширпотреб, а также талантливые произведения, проникнутые по тем или иным причинам русофобией. Лишённое какой-либо внятной государственной идеологии, население, особенно молодёжь, оказалось абсолютно беззащитно перед этой агрессивной недружественностью. Более того, многие усвоили чужой взгляд на собственную страну, а это первый шаг к цивилизационному краху.
Что же делать? А что в таких случаях делают везде, где есть свобода слова? Например, опытный литагент решительно отказался даже предлагать французским издательствам мою повесть 'Небо падших', так как в ней сатирически изображён авиасалон в Ле Бурже и местный министр транспорта. 'Ну что вы! - объяснил агент. - Они про себя такое не переводят!' Однако не будем брать пример с оглядчивой западной демократии. В условиях российского разгула свободы слова достаточно снабжать подобные неоднозначные сочинения предисловиями или комментариями. Об этом, кстати, должны заботиться издатели, если они не хотят, чтобы будущие граждане России выросли ненавистниками своей родины. А вот о заботливости издателей обязано заботиться государство, выдающее им лицензии:
'Так уж теперь всё и комментировать?' - иронически спросит пессимистический эстет, помахивая 'Новым литературным обозрением'. Конечно же, не всё. Например, кундеровский пассаж о пражанках, вышагивавших 'на длинных красивых ногах, каких в России не встречалось последние пять или шесть столетий', комментировать не стоит: неадекватность автора понятна каждому, кто хоть раз видел русских женщин.
Впрочем, ситуация осложнена ещё одним обстоятельством. Борясь с советской системой, а значит, и с имперским патриотизмом, наша либеральная интеллигенция взяла себе в союзники сонм идеологических монстров, которых веками выращивали в закордонных ретортах геополитического противостояния. Советский строй давно сломан, империя распалась, а эти чёрные виртуальные гоблины продолжают пожирать иммунную систему народа - естественный, уходящий корнями в века патриотизм. Запретить монстров невозможно, от запретов они только множатся и крепнут. Единственное, чего они боятся, - луча истинного исторического знания: мгновенно лопаются, как вампиры на солнечном свету. Но для этого нужна продуманная, опирающаяся на серьёзную научную базу государственная информационная политика. А её тоже нет!
Чтобы убедиться, достаточно включить телевизор и обнаружить на экране очередную оскверняющую байку о Великой Отечественной войне или глумливое враньё про союзную Белоруссию, услышать пространные рассуждения какого-нибудь законченного интеллектуала о неизбывной вине русских перед всеми народами. Или посмотреть на Первом канале американский фильм начала восьмидесятых, где будущий губернатор со сложной австрийской фамилией гвоздит из пулемёта мерзких шибздиков в советских шинелях, которые, падая, кричат на ломаном русском: 'Мама!'

НЕОБЯЗАТЕЛЬНОСТЬ ТАЛАНТА
А что же происходит сегодня в нашей культуре? К счастью, период, когда маргиналы устроили из Парнаса Лысую гору, всё-таки заканчивается. Праздник непослушания, во время которого приготовишки и подмастерья объявили себя мастерами, а мастеров - ретроградами, закончился тем, чем и должен был закончиться: снижением общего уровня современного российского искусства. Обратите внимание: советский фильм какой-нибудь третьей категории по уровню сценария, качеству режиссуры, точности актёрских работ сделан, как правило, лучше, нежели сегодняшняя самая раскинотавренная лента. Это - естественная послереволюционная 'варваризация', если пользоваться выражением Семёна Франка. Поэты 'Кузницы' писали хуже, чем поэты 'Аполлона'. Хотя синтез 'кузнецов' и 'аполлонов', надо признать, со временем дал феномен фронтовой поэзии - высочайшего явления мировой литературы.
Несмотря на то что процесс восстановления начался, в отечественном искусстве всё ещё главенствует принцип обедняющей новизны, характерный для авангарда последних десятилетий. Суть его в том, что непохожесть на предшественников достигается не за счёт приращения смыслов и формальных открытий, а исключительно за счёт эпатирующего оскудения идей и приёмов. Нынешний изготовитель артефактов зачастую похож на циркача, который разучился жонглировать семью тарелками, с трудом уже управляется с тремя, но зато при этом весело сквернословит и справляет малую нужду прямо на манеж перед зрителями.
Уродливо гипертрофированный моноприём стал основным методом, благополучно избавляющим автора от самого трудного, 'энергоёмкого' в работе художника - согласования, гармонизации всех уровней произведения. Зато появляется масса свободной энергии, и 'творцы' гораздо больше времени проводят на пиар-тусовках, нежели у холста или за письменным столом. Всё это оправдывается волшебным словом 'самовыражение', которое и объявляется мастерством. На самом деле не самовыражение есть мастерство, а наоборот, мастерство есть самовыражение.
Ещё одна тревожная примета художественной жизни страны - ошеломляющая необязательность таланта, который перестал быть необходимым условием творческой деятельности, как, скажем, в спорте стартовые физические данные. Впрочем, десакрализация дара вполне вписывается в новую гедонистическую модель мира. Хочешь стать талантливым? Нет проблем! Для начала найми себе пиарщика и стилиста: Конечно, отчётливее всего это проявляется в массовой культуре, где широкую известность получают безголосые статисты, разевающие рот под 'фанеру', напетую для них неграми вокала. Мы уже не возмущаемся, когда в телевизионной версии концерта бурные аплодисменты монтируются после выступлений артистов, на самом деле оставивших зрителей равнодушными. И ещё одна забавная, но типичная примета целенаправленной девальвации дара и профессионализма - запели все: и Шифрин, и Жириновский, и Лолита: Не нравится? Переключитесь на другой канал. Но там поёт Швыдкой:
Принципиально новая ситуация: не талант стал пропуском в эфир, а эфир стал своего рода сертификацией несуществующего таланта. Сюда же можно отнести и другое явление: массовый набег в культуру молодых деятелей, наследующих творческие профессии и даже должности своих родителей, словно это семейные ларьки у станции метро 'Выхино'. Чтобы стать нынче, скажем, кинорежиссёром, не требуется никаких особых способностей, достаточно родиться в семье киношника и в детстве хотя бы раз посидеть на коленях у Ролана Быкова. Нет, это уже не номенклатурная клановость былых времён, а самая настоящая новая сословность, перекрывающая доступ в искусство талантам из простонародья и устраняющая реальную творческую конкуренцию.
Во многом схожая ситуация и в словесности. Но тут есть своя особинка: наплыв в писательские ряды филологов, сравнимый по своей массовости и безрезультатности разве что с призывом ударников в литературу в 20-е годы прошлого века. Тогда полагали, будто производственный опыт легко заменяет талант, сегодня уверены, что его заменяет знакомство с трудами корифеев структурализма. В итоге литературная продукция разделилась на два неравноценных потока: экспериментально-интеллектуальные сочинения, которые все хвалят, но никто не читает, и массолит, который все ругают, но читают. Меж ними теснится относительно небольшая группа авторов, пытающихся, упорно и почти бескорыстно следуя отечественной традиции, сочетать художественность с доступностью широкому читателю. Но их за редким исключением не поддерживают ни издатели, которым нужны авторы, варганящие по шесть романов в год, ни 'грантократы', у которых от слова 'традиция' начинается приступ эпилептической аллергии.
Особая заморочка, как выражается молодёжь, - так называемая интернет-литература. С одной стороны, она вывела сочинителя из-под вековой зависимости от редакторского и издательского произвола, дав возможность обратиться к читателю напрямую. Но, с другой стороны, Интернет стал глобальной легализацией черновика, чаще всего графоманского. Суть литературного творчества - это мучительное, обогащающее текст движение от черновика к чистовику, готовому стать книгой. Сегодня самый необязательный черновой набросок нажатием кнопки можно сделать достоянием неограниченного числа пользователей, что создаёт, особенно у начинающих, ощущение ненужности работы над текстом. А тут ещё и постмодернизм ободряет гуманным принципом 'нон-селекции'. Как писал классик: 'Тетрадь подставлена. Струись!' Но ведь это то же самое, как если бы в зал Чайковского продавали билеты не на концерты, а на репетиции или даже на разучивание партитур. Кстати, интернет-неряшливость перешла уже в 'бумажную' литературу.

СОЦЗАКАЗ НА СОЦОТКАЗ
Или вот ещё незадача: куда-то исчезла сатира, не 'анШЛАКовое' зубоскальство, а серьёзная сатира уровня Зощенко, Ильфа и Петрова, Булгакова, Эрдмана. Куда? Ведь наше время, вызывающе сатирично, буквально сочится чудовищным гротеском! А сатиры нет. Более того, откровенно третируется и маргинализируется извечная функция отечественного искусства - социальная диагностика. Происходит это, думаю, потому, что правящая элита сама прекрасно знает свой диагноз - 'кастовый, антигосударственный гедонизм' - и очень не хочет, чтобы эта болезнь стала предметом художественного анализа. Ведь настоящая сатира, если уж припечатает, так припечатает на века!
По той же причине почти не стало традиционной для нашей культуры острой социально-психологической драматургии, уцелевшей даже в цензурное советское время. Просто не востребованы такие пьесы, их почти не ставят, а значит - и не пишут. Они тоже опасны, потому что в них с жанровой неизбежностью перед зрителем обнажатся главные конфликты современности: между обобравшими и обобранными, между теми, кто сохранил совесть, и теми, кто вложил её в дело. Почти у каждого театра есть свои спонсоры и попечители, разбогатевшие, понятно, не на том, что нашли залежи марганца на садовом участке. Как они посмотрят? Дадут ли после этого ещё денег? Потому-то вместо 'Детей Ванюшина' и появляются 'Дети Розенталя'. Это своего рода соцзаказ на отказ от традиционной социальности нашего искусства.
Когда-то, двадцать лет назад, Марк Розовский хотел, но не решился инсценировать мою повесть 'ЧП районного масштаба' в своём театре. Это сделал Олег Табаков. А не решился он, потому что горком комсомола подарил ему списанные кресла для зрительного зала. Мастеру было неловко перед спонсорами (хотя такое слово в ту пору не употребляли, а говорили: 'шефы'), и понять его можно. Но тогда это казалось забавным недоразумением. Сегодня это - 'мейн-стрим'...
Нынче много и ветвисто размышляют о причинах неудачи российского постмодернизма как национально значимого культурного явления. По-моему, всё очевидно. Хочу снова сослаться на Кундеру, но в хорошем смысле. Можно не принимать его 'русохульства', но следует признать: его постмодернистская проза, насыщенная социальной болью и оскорблённым национальным чувством, перешагнула рамки внутрицехового эксперимента и захватила широкого читателя. Бесплодность и неувлекательность российского постмодернизма объясняется прежде всего тем, что он оказался совершенно равнодушен к социальным катаклизмам и национальной трагедии, которые потрясли Россию в 90-е годы, остался игрою в литературно-философские шарады, потому и не востребован обществом, а только - премиальными жюри. Верно, конечно, и другое: многие традиционалисты, страдающие за Державу, не нашли для своих страданий адекватного творческого выражения и тоже оказались неинтересны читателю. Но лично мне их малохудожественный социальный надрыв по-человечески ближе и дороже худосочной иронии постмодерна.
Иногда в оправдание 'герметизма' высказывается мысль, что теперь в открытом обществе литература, перестав быть латентной политической оппозицией, утратила свою общенародность, стала делом частным, избавилась, наконец-то, от вековой общеполезной барщины. Ерунда! Певец с 'несильным, но приятным голосом' всегда будет уверять, что шаляпинский бас - опасное излишество. Неспособность влиять на современников - это отнюдь не качество новой литературы, а, напротив, отсутствие качества, превращающего приватный текст в настоящую литературу.
Надо иметь смелость сознаться: значительная часть современной российской культуры выполняет, и вполне успешно, конкретную задачу. Несколько огрубляя из полемических соображений и предвидя негодование некоторых коллег, я бы сформулировал её так: максимальное разрушение традиционных для нашей страны социально-нравственных норм и дискредитация историко-культурного наследия российской цивилизации. Звучит, согласен, сурово, но что же делать, если такова реальность, которую нас просто приучили не замечать.
Например, ни для кого не секрет, что на Западе весьма благосклонно относятся к сепаратистским настроениям в РФ, хотя у себя-то они любой сепаратизм беспощадно давят в зародыше. Исторически сложившийся в Евразии диалог разноконфессиональных и разноэтнических культур - одна из цементирующих особенностей российской цивилизации. А теперь вопрос на засыпку: 'Вы давно видели на центральном телевидении передачу о современной татарской или якутской литературе, о современном чувашском или калмыцком театре?' 'Литературная газета' за два месяца до Парижского книжного салона возмущалась, что в официальную делегацию не включен ни один литератор, пишущий на языках народов Российской Федерации. Исправились, включили? Ничего подобного. Вы думаете это специально? Нет. Это нарочно! Проблема в том, что культуру и информационное пространство у нас всё ещё продолжают разруливать (именно, разруливать!) комиссары, донашивающие кожаные тужурки образца августа 91-го - года развала СССР. Таким образом, общественное сознание как бы заранее готовят к распаду России.
Конечно, меня можно обвинить в том, что несколько совпадений я выдаю за тенденцию. Но тогда объясните мне, почему в недавней экранизации не самого, прямо скажем, светлого чеховского рассказа 'Палата ' 6', показанной на Гатчинском фестивале, земская больница выглядит, как подпольная скотобойня, а русские врачи - как монстры? Этого же нет у Чехова! Этого вообще никогда не было. Но модного постановщика абсолютно не волнует историческая достоверность или верность Чехову. Его волнует верность чёрному мифу о прошлой и нынешней России. Именно верное служение этому мифу, по сути, духовный коллаборационизм, становится пропуском для российского деятеля культуры на западные фестивали, выставки, конференции.
Создалась идиотская ситуация, когда значительная часть отечественной культуры работает как своего рода коллективный поставщик аргументов и фактов для мирового сообщества в пользу решения о закрытии 'неудавшейся' российской цивилизации, наподобие бесперспективной деревни. Самое нелепое, что эта работа нередко оплачивается из российской же казны:
Но хватит об этом. Иначе придётся назвать статью 'Почём вы, мастера культуры?'.

ТАК ЧТО ЖЕ ДЕЛАТЬ?
Прежде всего следует прекратить вкладывать государственные деньги в духовное саморазрушение страны. Достаточно того, что наша смута оплачивается зарубежными налогоплательщиками! Надо также перестать морочить себе и другим голову, выдавая презрительное равнодушие к судьбе Отечества за современный интеллектуальный дискурс. Это не дискурс, а дипломированное свинство.
В статье 'Государственная недостаточность' ('ЛГ', ' 37, 2004) я уже писал про 'герострату' - специфический слой, страту, нашего общества, нацеленную - вольно или невольно - на разрушение российской цивилизации. В период сворачивания советского проекта и ликвидации СССР политическая, экономическая и культурная активность 'геростраты' была использована сокрушающе успешно и щедро вознаграждена. (Обычная, кстати, ситуация для революционной ломки в любой стране.) Но дальше случилось необычное: власть, перед которой стоят теперь противоположные, восстановительные, задачи, продолжает по инерции или по странному простодушию опираться, во всяком случае в сфере культуры, в основном именно на 'герострату'. Доходит до смешного: создан, например, специальный госфонд для улучшения имиджа России за рубежом. Но по миру с этими благими целями командируются, как правило, именно те деятели, которые последние пятнадцать лет только тем и занимались, что ухудшали образ нашей страны в глазах мирового сообщества. Кому пришло в голову, образно говоря, формировать службу безопасности курятника исключительно из хорьков?
В период явочной приватизации и политических разборок 90-х был целенаправленно, с помощью СМИ и деятелей культуры, специализирующихся на 'гадодавлении', беспрецедентно понижен порог этической чувствительности народа. Лет десять назад я даже придумал для этого опаснейшего процесса специальное словечко - 'десовестизация'. Тех, кто пытался тогда оценивать происходящее с традиционных позиций: 'честно-нечестно', 'справедливо-несправедливо', 'патриотично-непатриотично', высмеивали и вытесняли. Именно тогда из информационного пространства исчезли, например, писатели, озабоченные судьбой страны, зато в изобилии возникли их коллеги, озабоченные исключительно личным успехом и правами всевозможных меньшинств, вплоть до террористов. Конечно, бывали исключения, но я о тенденции.
Начинающим литераторам, жаждущим самореализации, стали внушать: нравственная отзывчивость - качество старомодное, 'совковое', а социальный оптимизм - вообще дурной тон. Главное - усвоить, что всякая мораль относительна, а задача писателя состоит в том, чтобы научиться различать как можно больше оттенков грязи. Почитайте сочинения молодых, удостоенные за последние годы престижных премий, и вам многое станет ясно. Это не значит, что надо навязывать новую 'лакировку действительности' и требовать от литературы непременного положительного героя. Нет, следует для начала перестать поощрять романтику аморализма и социальную фригидность. Нам не до героизации, остановить бы героинизацию юношества, осуществляемую не без помощи молодёжной субкультуры. Моё глубокое убеждение: всю систему работы с творческой молодёжью нужно срочно выводить из-под влияния 'грантократии', для начала взяв её хотя бы под контроль Совета по культуре при президенте РФ. В противном случае через несколько лет 'сеять разумное, доброе, вечное' будет просто некому. Вместо творческой интеллигенции мы получим корыстную ораву грязеведов и наркотрегеров..
Сегодня власть наконец-то задумалась о 'совестизации' общества, и не случайно президент Путин в последнем Послании заговорил о нравственности. В деморализованной, приученной к торжеству кривды стране удобно делить собственность и недра, раздавать суверенитеты, устраивать заведомые выборы, но очень трудно повышать рождаемость, запускать механизмы модернизации, собирать налоги, повышать обороноспособность и восстанавливать нормы преданной госслужбы. Общественная нравственность невещественна, её нельзя пересчитать и спрятать в бумажник, но её крушение приводит к тяжелейшим материальным последствиям для большинства. У власти, озабоченной 'совестизацией', сегодня остаётся последнее прибежище - традиционная российская культура.
Я уже предвижу, как либеральный пессимист, махнув газетой 'Известия', усмехнётся: 'Вы что же, хотите, чтобы государство покупало у мастеров культуры исторический оптимизм и моральную чистоту? Оптом или в розницу?..' А почему бы и нет?! Ведь покупало же оно столько лет историческую безысходность и аморализм? В американских боевиках 'грязный' полицейский в конце концов получает по заслугам не потому, что так всегда бывает в жизни, а потому, что в жизни так должно быть! Или 'Мосфильм' глупее Голливуда?

ЗАЧЕМ ВЫ, МАСТЕРА КУЛЬТУРЫ?
Но все перемены, о которых я говорю, невозможны, если российское телевидение останется рассадником нравственного 'пофигизма' и социального раздрая. Нет, я не о сокращении развлекательных передач, упаси Бог! Развлекайтесь: Я о том, что электронные СМИ, хотим мы этого или не хотим, - информационный каркас державы. Они должны объединять все слои, группы и классы, а на самом деле разъединяют, выпячивая интересы одних и замалчивая или высмеивая интересы других. Вот частный, но характерный пример. За редким исключением, все ведущие теле- и радиопередач, посвящённых культуре, - земляки, почти родственники, и происходят они из соседних деревень Нижнее Эксперименталово и Малая Либераловка. Понятно, что в эфир они тащат лишь то, что им близко. И если они не любят, скажем, актрису Доронину, певицу Смольянинову или писателя Белова, вы никогда не увидите этих людей на экране. 'Землякам' плевать, что у названных мастеров миллионы почитателей, 'земляки' варганят свою собственную виртуальную версию современной российской культуры. Так, если смотреть телевизор, создаётся впечатление, будто 'ерофеизация' охватила всю отечественную литературу, хотя на самом деле это всего лишь узенький, малопочтенный и малочитаемый сектор российской словесности.
Кстати, эта 'автономность' электронных СМИ от общественных предпочтений и реалий, а часто и от здравого смысла осталась с той поры, когда 'Останкино', словно огромный шприц, 'обезболивало ложью' тело страны, которую ломали и резали по живому. Времена, повторяю, изменились, а телевидение и телевизионщики нет или почти нет. Они всё ещё 'делают' новости и не понимают, почему окружающую жизнь, в том числе и духовную, нельзя обкорнать и перемонтировать как хочется. На ТВ должны прийти новые люди, объективные, социально ответственные, такие, у которых светлеют лица не только тогда, когда они рассказывают о чём-то хорошем, случившемся в Америке, Японии или Израиле, но и тогда, когда они говорят о России. Уверяю, если это произойдет, если эфир станет оздоравляющим, рождаемость в нашей стране без всяких усилий со стороны Минздрава подскочит как минимум процентов на десять!
Да, мы народ, которому необходим позитивный проект, непременно охватывающий всё общество и учитывающий чаяния всех его слоёв, а не только бизнес-инфантов, 'играющих' в футбольные клубы, пасхальные яйца и партстроительство. Блага, добытые за счет обездоливания других, в нашей, так и не разрушенной до конца системе ценностей, не вызывают уважения, а только углубляют социально опасную пропасть. Отсутствие футурологического проекта, сплачивающего общество, - главная и очень болезненная проблема современной России.
Таким проектом, на мой взгляд, может стать идея созидательного реванша. Замечено, что после серьёзных геополитических поражений (взять, к примеру, Германию и Японию) жажда исторической реабилитации, направленная в разумное русло, даёт энергию для замечательного цивилизационного прорыва. Конечно, если не повторять народу каждый день, что он неудачник и самое большое, на что способен, - подавать Америке её имперские тапочки. Так вот, именно творческая интеллигенция благодаря интуитивно-опережающей специфике культуры может и обязана начать формировать идеологию и эмоциональную атмосферу этого созидательного реванша. А политики потом присоединятся, да ещё и все заслуги себе припишут... Я всё-таки надеюсь, что у нынешних 'насельников Кремля' есть естественное историческое честолюбие, желание остаться в людской памяти спасителями, а не ликвидаторами Отечества.
Интеллигенция же должна начать с искупления собственных грехов перед страной. Я прежде всего имею в виду унизительный, парализующий волю чёрный миф о России, внедрённый в общественное сознание не без участия нашей продвинутой креативной интеллигенции. А ведь для светлого, мобилизующего мифа в отечественной истории, культуре, быте гораздо больше поводов и оснований. Хватит ставить на чёрное! Даже расчленённые немцы после Гитлера смогли провести деморализованную, обескровленную страну между Сциллой унылой депопуляции и Харибдой губительной милитаристской эйфории. Да, это было трудно. Гораздо спокойнее и выгоднее выискивать в своём распростёртом Отечестве приметы 'вечной рабы', празднуя каждую вновь обнаруженную примету на 'устричных балах' и оглашая на международных конференциях...
Но в таком случае возникает жёсткий и справедливый вопрос: 'Зачем вы, мастера культуры?'

"Литературная газета", ? 27, 2005
 
Rambler's Top100